Андре Мальро о Прусте и о себе

 

Не склонный копаться в «кучке секретов» сокровенного человека, Мальро нечувствителен и к иссяканию физиологического времени — «ощущение, что я постарел, — мне неведомо», — замечает он на полях посвященной его жизни и творчеству работы Гаэтата Пикона «Мальро о себе самом» (1953). И в «Лазаре», рассказывая о своем пребывании в больнице, настаивает на том, что Смерть волнует его лишь в плане метафизическом, собственная же кончина ему не страшна. Если антиисповедальность противополагает автора «Зеркала лимба» Руссо, то обостренное, однако, головное, задевающее не плоть, но разум, восприятие времени, как чего-то не в нем, Мальро, текущего, «чужеродного», вчуже созерцаемого, подобно «дрейфу туч по небу», делает его «анти-Прустом».

Пруст обретает утраченное время, претворяя в роман пережитое. Для него подлинное время — время искусства. Но «хотя Марсель (герой Пруста) — как говорит Мальро, — интемпорален», время обретенное сохраняет связь с временем утраченным. «Зеркало лимба» пренебрегает хронологической последовательностью как биографии, так и истории: это «россыпь исповеданий веры» (Великовский С. В поисках утраченного смысла, с. 93) чреда озарений, когда вольтова дуга смыкает жизнь и смерть, когда смертный человек с его извечной иррациональной потребностью остановить неподвластный ему ток времени просекает, подобно молнии, тучи, относимые ветром бытия, и бросает на них свой, «человеческий» свет. Поле, обымаемое «памятью» Мальро, не пространство индивидуального опыта, но вся история человечества — от каменного века до века XX. И между полюсами этого силового поля — Судьбой и Антисудьбой — возникает то напряжение, которое разряжается грозовыми вспышками мгновений, когда автору «приоткрывается загадка бытия». Отсюда и риторическая стилистика «Зеркала лимба», ораторский пафос, нагромождение примеров-образов, элипсис и метафора, обеспечивающие мысли автору полную свободу движения внутри «памяти».

Память Мальро не свидетель, а мифотворец. Ей чуждо все теплое, непосредственное, запахи и плоть житейской жизни. Она не ступает по грешной земле, но парит в стратосфере «вечных вопросов». Она и посягает на то, чтоб быть памятью не индивидуальной, даже не исторической, но мифотворящей. Вымысел здесь настолько плотно вплетается в быль, что становится как бы реальнее самой реальности. И горе биографу, который попытается восстановить жизнь писателя по «антимемуарам», горе историку, который примет за чистую монету диалоги автора с великими мира сего, — в «зеркале лимба» отражается мирозданье Мальро, а не дипломатические встречи господина министра.

Читайте: Мальро о мгновениях жизни

От «Антимемуаров», естественно, не приходится ждать воспоминаний о детстве, ведь «Андре — не Мальро» — Мальро тот, кого он из себя создал, а не тот, кто родился волею случая.

Оставьте комментарий