Андре Мальро. Вызовы. «Антимемуары»

 

Вспоминая в «Антимемуарах» о том, как он в 1944 году попал в лапы к гестаповцам, и о том, как, желая устрашить его, они разыграли комедию расстрела, автор «Антимемуаров» сравнивает свое состояние в этот момент с тем, что должен был, как он представляет себе, испытать Достоевский, когда его подвели к виселице.

«Эта виселица, — цепляет Мальро звенья ассоциативного ряда, — наводит меня на мысль о другой, неподалеку от Нюрнберга. Там петлю надевали на шею узникам, стоящим на цыпочках, чтобы они удавились, устав. Я сам видел в уже пустом лагере этот каркас из труб, без мертвецов и без веревок».

В «Лазаре» Мальро снова возвращается к этой лагерной виселице. Но обстановка больницы, хрипы агонизирующего соседа, доносящиеся через стену, неопределенность собственного состояния — между жизнью и смертью — напитали воображение, заставили его увидеть уже не пустой «каркас из труб», а муки, конвульсии повешенных. И оно «вплело» в память страшные подробности. «Приговоренные,— «вспоминает» Мальро теперь,— со связанными руками и петлей на шее, держались лишь на кончиках пальцев, подвешенные между собственной слабостью и смертью. Мы сочли, что это мертвецы, и прошли было мимо, когда они закричали».

Как правило, в «Зеркале лимба» нить наметки, сшивающая биографическую случайность и вылущенный из нее метафизический смысл, выдернута: и виселица, которую Мальро видел, порождает философскую метафору — притчу о торжестве Художника над Смертью и Судьбой.

Противостояние Судьбе, как в жизни, так и в творчестве Мальро, началось с бунта элементарного — с вызова, который бросает буржуазному прозябанию искатель приключений, авантюрист, идущий ва-банк ради самого упоения азартом опасной игры, где на кон поставлена собственная жизнь, а единственный возможный выигрыш — самоутверждение, пусть даже и в смерти. «Как поэт подставляет на место существующих отношений между словами отношения новые, так авантюрист пытается поставить на место существующих отношений между вещами — на место «законов жизни» — свою особую связь», — воспевал Мальро «поэтов чистого действия».

О том, насколько силен был для него самого в молодости искус приключения, свидетельствует не только индо-китайская авантюра, но и последовавшие за ней поиски Мареба, легендарного престольного града царицы Савской. В «Антимемуарах» Мальро рассказывает, как он, вместе с пилотом Корнильоном, соблазненный «дружбой, тем, что «Аэропосталь» сочла затею «несерьезной» и самим романтическим характером этого предприятия», вылетел из Джибути на одномоторном самолете с запасом горючего на десять часов. «Военные летчики с тревогой и энтузиазмом пожелали нам успеха, а мы глядели на тучи и небо самозабвенно, как халдейские астрологи, недоверчиво, как пастухи… Тридцать лет тому назад самолет был большим жуком, который слеп, едва терял из виду землю. Надежность европейских авиалиний обеспечивалась радиопередатчиками, но в этих краях передатчиков не было, и на нашем самолете рация отсутствовала. Мы могли определяться только по компасу и скорости… После Харида открылась великая Южная пустыня, владения Царицы Савской. Здесь еще не было пологих длинных дюн, как на севере Сахары; пустыня здесь была скалистой и плоской, обнаженной: желто-белый скелет земли, полный тайн и наверняка изобилующий миражами. Ни долины, ни могильников. Пустыня отметала точные формы, будто сражалась с человеческим глазом, незванно вторгнувшимся в ее планетарное одиночество…»

Оставьте комментарий