«Фарфелю» Андре Мальро

 

Когда Мальро вступает в спор с Сент-Эксом («Гуманизм не в том, чтобы сказать: «То, что я сделал, не могло бы сделать ни одно животное», но в том, чтобы сказать самим себе: «Мы намерены обнаружить человеческое начало повсюду, где оказывается сопротивление тому, что человека подавляет»), он только подчеркивает, что ему важен не итог, а «сознание усилия» — сама неустанность, сама неуемность «метапрактиков», которые и прут-то на рожон только ради того, чтобы попрать в себе бренного человека и глянуть в глаза незримому, но вездесущему противнику, самой «загадке жизни».

Сент-Экзюпери? Да, конечно. Сходная ситуация, лексика, интонация, даже ритм повествования. Есть и общность ценностей.

Прихоть, возведенная в высший закон существования, вздорность, легковесность, одержимость, мистификаторство и даже фиглярство — все эти качества сливаются в тех, для кого Мальро нашел свое слово «farfelu», пробудив его от четырехсотлетнего летаргического сна и наполнив новым содержанием. «Словарь новых слов» Пьера Жильбера, изданный в 1971г., указывает: «farfelu — прилагательное и существительное, слово XVI в. (Рабле), восстановленное в 1928 г. (Мальро) в новом значении, но распространившееся в этом значении только к 50-м годам». Отмечая, что комментаторы Рабле поныне не могут прийти к согласию, означало ли «farfelu» в XVI в. «тучный» или «пугливый», Пьер Жильбер выражает мнение, что смысловое смещение, выполненное Мальро, оказалось действенным по причине «внутренней экспрессии звучания» такого слова. Действительно, оно вызывает фонетические ассоциации с «fou» (безумец), «feu follet» (бродячий огонек), «farfadet» (ветрогон), «hulruberlu» (человек без царя в голове). «Фарфелю» вобрало в себя все эти обертона, мерцающие в авантюристах Мальро. Какая, однако, незаурядная интуиция и художественная убедительность нужна, чтобы «переродить» мертвое слово и навязать его не только литературному языку, но и разговорной речи современников.

Читайте: Андре Мальро о Прусте и о себе

«Farfelu» стоит в ряду ключевых слов Мальро так же, как «деяние», «Судьба», «цивилизация», «человеческий удел» и «человеческое достоинство». Сполохи крупных и мелких «фарфелю», действующих наперекор здравому смыслу, навязывая косной реальности свое обожествленное самоволие, никогда — ни в годы революционного пыла, ни во времена министерского благоразумия — не утратят для Мальро своего очарования.

Пусть даже как «гримасничающая карикатура» метапрактика, вступающего в битву с ангелом, «фарфелю» занимает свое место в пределах «лимба». Рядом с Александром Македонским, этим, можно сказать, «Фарфелю Великим», возомнившим себя богом, здесь оживает барон де Клаппик, антиквар и игрок, — персонаж «Удела человеческого», по вине которого гибнет Кио Жизор. Реальное он лицо или вымышленное, «вымысел, вплетшийся в воспоминанье», но барон де Клаппик с его сценарием о бароне де Майрена — другом «фарфелю», забытом историей покорителе племени седанг, послужившем самому Мальро прототипом Перкена в романе «Королевская дорога» (1930), — занимает на страницах «Антимемуаров» не меньше места, чем великие мира сего, с которыми Мальро общался, как французский министр культуры.

Оставьте комментарий