Кинематограф Линдсея Андерсона

 

Его фильм «Такова спортивная жизнь» (1963) не только привлек к себе всеобщее внимание, но и сыграл важную роль в эволюции английского кино. Критик Д. Шестаков справедливо назвал его последней точкой на взлете английской «новой волны». Точка эта была поставлена в конце наиболее плодотворного этапа поисков английского реалистического фильма, строящегося на конфронтации унылой пошлости регламентированной жизни и ненаправленного бунта «сердитого» индивида. В картине «Такова спортивная жизнь» Андерсон довел это противостояние до безысходно трагического предела.

Регбист Фрэнк Мэчин — фигура зловещая. В кузнице буржуазной жестокости его сила, хватка, воля, даже обаяние были отлиты в формы чудовищно уродливые, устрашающие. И в этом смысле герой Андерсона стал одним из первых в той галерее образов бездуховных дикарей, близких к типу «человека-зверя», которые с конца 60-х годов начали — на сцене и на экране — неистово крушить все вокруг, посягая не только на буржуазный здравый смысл и официальные догматы, но и — в не меньшей мере — на нормы гуманистической морали. Однако герой «Спортивной жизни» еще тесно связан с героями «новой волны»: его ярость была проявлением бессилия искалеченной и поруганной личности. Мэчин вел свою родословную от осборновского Джимми Портера, протестующего, неприкаянного, болезненно нервного и глубоко страдающего. Ставшее расхожей цитатой восклицание Мэчина «Я хватаю жизнь за горло» было не чем иным, как углублением и развитием экстатического портеровского «Аллилуя! Я — живой!». Прорвать анонимность «полужизни» можно, лишь разрушив собственную анонимность, не только яростно отстаивая свою человеческую неповторимость, но и эпатируя этой своей непохожестью окружающее царство обезличенной цивилизации. Диалектика уродливого и привлекательного, «зверя» и человека, силы и слабости, самоуверенности и страха, в конечном счете, сосредоточивается в формуле «вины-беды» героя. Этой формулой — на вопросительной ноте — и обрывается трагический фильм Андерсона, с безжалостной определенностью заявивший: эта жизнь (английское название — «Эта спортивная жизнь» — точнее соответствует интонации авторов) жестока и страшна, и нет из нее выхода ни в отвлеченных безжизненных абстракциях «святой» Маргарет Хэммонд, ни в бесцельном исступленном бунте аморалиста Фрэнка Мэчина.

Между первой и картиной «О, счастливчик!» Линдсея Андерсона — неспокойное десятилетие. Режиссер не отменил своего первоначального вердикта: в новом фильме он выносит «этой жизни» еще более суровый приговор. Теперь он не оставляет никаких иллюзий, никакой альтернативы. Мир запрограммированных жестокостей запрограммировал и осуществил самую страшную из них: он интегрировал всех людей и каждого в отдельности, он лишил и жизнь и искусство подлинного героя с противоречивым, сложным и неповторимым характером, он перемешал «конформистов» и «бунтарей», «надзирателей» и «поднадзорных», «свободных» и «несвободных».

Герой «Счастливчика» — если не антитеза герою «Спортивной жизни», то совсем другая его ипостась. Тот главным злом считал анонимность существования, этот — персонификация, «знак» этой анонимности. Фрэнк Мэчин — бывший шахтер — вступал в игру, которая была для него лишь необходимой преамбулой к жизни; Майкл Трэвис — человек без прошлого — не знает жизни вне игры. Герой Андерсона — автора «Спортивной жизни», этого самого «сердитого» фильма «сердитых» — идет к успеху и обеспеченности ради самоутверждения, самовыражения, ради всего того, что в свое время Пушкин собрал в емком определении «самостояние» личности. Герой Андерсона — автора язвительного, едкого трагифарса «О, счастливчик!» — «стремится к преуспеянию» ради самого преуспеяния, ради того, чтобы из «анонимной» бедности подняться к «анонимной» роскоши.

Оставьте комментарий