Патриотизм в советской России

 

Всякая власть мнит себя — не может не мнить — патриотической, т. е. отвечающей нуждам и интересам страны, народа, государственности, как она, власть, эти интересы понимает. В этом условном смысле даже о Петре III или Ленине можно сказать, что они были своеобразными патриотами. Подчиняя интересы русской государственности нуждам Пруссии и величию Фридриха, Петр III, как и Ленин, который считал патриотизм реакционной выдумкой «попов и буржуев» и жаждал мировой революции, делали это и в интересах России, всячески отсталой и, потому, нуждавшейся в выучке и водительстве передовых стран.

sssr

Что с уверенностью власти в собственной патриотичности далеко не всегда совпадает действительность, не приходится пространно доказывать. Достаточно ссылки на факт повсеместного и постоянного существования оппозиции к власти, — оппозиции лояльной и нелояльной, явной и скрытой, которая во имя как раз патриотизма и стремится к смене власти или низвержению возглавляемого ею порядка.

Патриотизм в советской России

Все великие революции: английская, американская, французская и русская возникли как революции национальные, и прошли в большей или меньшей мере под знаком патриотизма. Едва ли не единственным исключением здесь явился Октябрь 17-го года, если его считать самостоятельной фазой русской революции, а не вырождением или развитием — это зависит от оценки — Февраля. Хлеб, мир, земля, воля и свобода служили лозунгами и других революций. Один лишь русский Октябрь возник и протекал под знаком подчеркнутого анти-патриотизма. Непосредственные интересы России, русского народа и даже его пролетариата подчинялись откровенно в большевистской пропаганде и дипломатии интересам и нуждам всемирной социальной революции, которую легче всего было и вызвать, и «углубить» как раз в отсталой России, своим взрывом способной вызвать революционный взрыв и в других, более развитых странах. Этот взгляд находил себе поддержку и в примитивных представлениях раннего марксизма, заверявшего, что у пролетариев будто бы нет отечества; что терять им кроме цепей нечего; что государство вообще подлежит отмиранию, а не эволюции; и т. д.

Поскольку Ленин, как идеолог, дополнил и развил Маркса, — одним из элементов «ленинизма» стало утверждение, что российская государственность, даже после низвержения самодержавного строя и возглавления ее коммунистами, не представляет для пролетариата самостоятельной ценности и значения. Даже став советской. Россия не переставала быть долгое время средством, плацдармом и трамплином, — чтобы не сказать «удобрением», — для мировой революции, и будущее России определялось исходом социальных битв на других, исторически более решающих участках фронта, на Западе.

Лишь в процессе затянувшихся и неоправдавшихся ожиданий и укрепления советской власти пришло признание самостоятельного значения за советской государственностью и за Россией, сначала как за «отечеством всех трудящихся» и «родиной победившего социализма», а во время войны — и как спасительницы российских народов и всего мира от «фашистских варваров». В ленинские времена председатель Коминтерна мог публично провозгласить «Лучше бедная, нищая Россия, да наша, чем возродившаяся богатая, — без нас», — на манер Константина Леонтьева, заявлявшего: «На что нам Россия, если она не самодержавная и не православная?», или Аракчеева, восклицавшего: «Что мне отечество! Скажите, не в опасности ли государь?..» Потом Россия советская, единственно данная реально, обрела самоценность и стала самоцелью.

Патриотизм в советской России начал реабилитироваться с кануна войны. Во время же войны он был канонизирован, — советский его придаток временно предан был забвению. Противники диктатуры подлежали отныне поруганию, как враги русского народа и фашисты-предатели, уже не за то, что они отстаивали национальные интересы России, а за то, что не понимали, в чем эти интересы состоят, или отстаивали эти интересы не так, как представлялось должным власти. Потом советская власть взяла патент на русский патриотизм и всех несогласных с ней и ее пониманием польз и нужд России она изобличает как анти-патриотов и врагов России.

Большевики давно оценили значение мифов — в Сорелевском смысле. Когда они пробивались к власти и за первую половину своего властвования, они использовали «миф» о мировой революции и осуществлении социализма в России. Этот миф сослужил двойную службу: он был одним из орудий внутреннего управления и он увеличивал престиж Советов во вне. Затем советская власть взяла себе на службу другой миф — о патриотизме. Он стал символом веры не только многих большевиков, но и многих зарубежных антибольшевиков. Миф этот нес и дипломатическую службу — служил как бы подтверждением усердно распространяемой сэром Бернардом Персом и другими версии будто большевизм новейшей формации, эпохи «великого Сталина», не имеет ничего общего с дурным большевизмом Ленина, Троцкого и былого Сталина.

Оставьте комментарий